«Наш главный праздник – День Победы!»

Владлен Григорьевич Кузнецов – разведчик 316-й дважды Краснознаменной Темрюкской дивизии. Тренер, отличник физической культуры, судья республиканской категории по футболу и хоккею с мячом, спортивный журналист.

Родился 7 июля 1925 года в Красноярске. Ушел из жизни 24 января 2017 года.

До войны играл за футбольные и хоккейные команды мастеров. В свое время был капитаном юношеской команды «Динамо», которая в 1940 году вошла в четверку лучших футбольных коллективов СССР.

В декабре 1942 года Владлен Григорьевич ушел на фронт. Воевал в составе 316-й стрелковой Темрюкской Краснознаменной дивизии на 1-м и 3-м Украинских фронтах. Награжден орденами Славы II и III степени, орденом Красной Звезды, медалями.

После войны устроился на работу на завод «Сибтяжмаш», где были сильные хоккейная и футбольная команды. Позже вернулся в родное «Динамо», где работал тренером. Самым известным воспитанником Кузнецова стал Анатолий Сизов, выступавший за московский «Локомотив». Затем Владлена Григорьевича пригласили в спортивный клуб «Енисей», где он тренировал юношеские команды по хоккею с мячом и привлекался к работе с командой мастеров. Более 25 лет работал спортивным комментатором на краевом радио и корреспондентом газеты «Красноярский рабочий».

Рассказать о Владлене Кузнецове мы попросили его сына и внуков.

ЕВГЕНИЙ КУЗНЕЦОВ (СЫН): «ПО СЛОВАМ ОТЦА, «ТОЖЕ СИМПАТИЧНЫЙ ОРДЕНОК»

Первые детские впечатления: папа – самый сильный, а мама – самая красивая. Отец в молодости был сложен, как бог. Когда выходил в Сочи на пляж «диких» (не санаторных) туристов, все дамы тут же делали равнение на его шляпу с широкими полями от солнца. Отец запросто делал стойку на руках и поднимался потом, к примеру, по мраморной лесенке к «дикарскому» краю длинной набережной правительственного пляжа. Туда после завтрака частенько приходил по набережной отдыхавший в это время на Черном море герой Гражданской войны и предсовмина СССР того времени Клим Ворошилов и угощал нас – мальчишек и девчонок – карамельками фабрики «Рот-Фронт». Их приносил в большом бумажном пакете из газеты «Правда» сопровождавший Климента Ефремовича сотрудник в штатском. Я думаю, что ни один из номеров этой партийной газеты народ в Советском Союзе не ждал с таким нетерпением, как мы – эти карамельно-ворошиловские.

У меня даже сохранились две карамельки, плюс две фотографии, где Ворошилов стоит в шляпе и без шляпы. Отца с мамой на фото нет – уехали в тот день на волейбольный матч за сборную санатория «Салют». Папа и мама отлично играли во все спортивные игры и даже в преферанс, но не на сочинском уровне, конечно. Форму спортивную отец поддерживал до глубокой зрелости. «Уголок» в упоре, например, держал по 8-10 секунд даже в 79 лет, в чем могли убедиться члены делегации Красноярского края на Олимпийских играх в Афинах. А в молодости, например, он подтягивался на перекладине до тех пор, пока я считать не переставал. Правда, в то время я считал только до десяти.

Первый папин рассказ о войне, запавший в память, как раз относится к тому сочинскому периоду. Хозяева домика, в котором мы снимали комнату – Михаил Андреевич и Мария Федоровна Минаевы, с которыми у родителей сложились почти родственные отношения, на вечерних посиделках вдруг заговорили о войне. Я, конечно, знал о том, что отец был разведчиком и не раз брал «языков», но это было все, что я знал – мне папа ничего про войну не говорил. Надо ли говорить, что я с нетерпением ожидал услышать рассказ об одном из таких героических захватов «языка»?

Папа рассказал о том, что по прибытии на фронт в декабре 1943 года новобранцы разведроты поначалу проходили «обкатку» под опекой старожилов роты. И вот однажды отца включили в разведгруппу, которой было дано задание провести наблюдение на одном из участков за линией фронта и добыть нужную информацию. Во время преодоления нейтральной полосы вражеская осветительная ракета пошла по низкой траектории и упала на спину между лопаток одного из наших разведчиков из старослужащих. Замерев, вся группа продолжала неподвижно лежать в снегу в пяти-семи метрах от бойца и полусотне – от окопов фашистов. Глотали, задыхаясь, вместе с морозным воздухом и запах прогорающей телогрейки, потом - тела своего товарища… Папа признался, что его едва не стошнило, еле-еле сдержался.

– У меня в душе все перевернулось за эти минуты, – промолвил изменившимся голосом отец. – Лежишь рядом, а ничем помочь человеку не можешь и не имеешь права. А его в это время прижигает насквозь горящий фосфор. И он все равно молчит и даже не пошевелится – спасает наши жизни.

– Да, разведка умирает молча…, – разорвал затянувшееся молчание дядя Миша. – Пойдем, Владя, покурим. Я тебе тоже кое-что расскажу.

Оглядываясь назад, я думаю, кому же рассказывал о том трагичном поиске отец – мне или Михаилу Андреевичу? Лет примерно до двадцати я вообще не думал, что родители меня воспитывают. Ни тебе нотаций, ни разносов, ни ремешка хваленого отецкого. Не жизнь, сплошное удовольствие: с пеленок папа с мамой таскали меня по различным соревнованиям.

Первым футбольным ударом в моей жизни стал удар на стадионе «Водник». Но не я ударил по мячу, а мяч вышиб меня со скамейки, стоявшей у кромки поля, где меня неосмотрительно оставила баба Стеша. Позднее, когда папа перешел работать в «Динамо» тренером, мы стали жить в одной из комнат комплекса спортзалов крайсовета на проспекте Мира, он уже стал тренировать и меня. Брал «до кучи» с ребятами из своей детской команды, которые были старше меня года на три-четыре.

Первый шашлык в жизни, который я попробовал, приготовил легендарный борец-классик и большой тренер Анатолий Солопов в компании с Дмитрием Миндиашвили, Романом Цимбалистом и Валентином Шевчуком. А первый развеселый матерок я услышал на стадионе «Динамо» – из уст дяди Кости Зыкова. Школу мужества преподносили мне и десяткам любителей бокса в своих боях на динамовском ринге боксеры – чемпионы России Вилорий Войлошников и Михаил Дворкин, призеры чемпионата СССР Равиль Абкаюмов и Валерий Максимов.

Мама со своей стороны выпускницы литфака пединститута при активной помощи отца (он тогда часто летал в Москву в командировки в бытность работы в горспорткомитете начальником учебно-спортивного отдела) заполнила двустворчатый шкаф, сработанный дедом Гришей, массой интересных книг. Там были любимые мной Дюма, Алексей Толстой, Симонов, Шекспир, Куприн, Шарль де Костер, Эразм Роттердамский, Бунин, Пруст, Ремарк, Пушкин и Лермонтов. Диккенс и Лев Толстой тоже были, но они ко мне не пробились. Сильна была конкуренция

Почему отец не давил на меня, в принципе? Наверное, внутренняя культура, семейные традиции. Ведь даже на фронте он сам был независимым до дерзости. Свою внутреннюю свободу хранил и лелеял. В Венгрии один штабной офицер позарился на его трофейный пистолет – офицерский «Вальтер» с костяными «щечками» на рукояти. 19-летний разведчик ответил: «Сходи сам за линию фронта и возьми там все, что тебе хочется!» В результате документы на третий орден «Славы» – Первой степени – обернулись представлением к ордену Красной Звезды. По словам отца, «тоже симпатичный орденок».

После войны папа еще пять лет дослуживал на Западной Украине. Однажды его прикомандировали временно в подразделение, которое обеспечивало конвоирование из тюрьмы в суд наших бывших военнопленных, освобожденных из фашистских концлагерей и проходивших процесс фильтрации, а также власовцев, украинских бандеровцев и ОУНовцев. Конвоировал отец только один раз. Наутро ему вновь приказали отправляться на конвоирование. После этого его самого «этапировали» – в штаб полка.

На вопрос начштаба о том, почему отказываюсь выполнять приказы командования, папа ответил: «Считаю, что боевому разведчику-орденоносцу недостойным исполнять жандармские функции. Делайте со мной все, что вам будет угодно, но я в конвоиры не пойду!» Рассказывал, что наговорил в штабе сгоряча еще кучу дерзостей. Потом признался: «С начштабом мне крупно повезло, как я позднее понял. Он послушал двадцатилетнего горячего сибирского парня, не стал на меня орать или переубеждать. Помолчал пару минут, глядя на меня, улыбнулся, как мне тогда показалось, кривоватой злобной улыбкой, а потом приказал возвращаться в казарму до дальнейших распоряжений. Я до сих пор благодарен этому офицеру-фронтовику, который разговор со мной вел один на один, отослав всех из кабинета. Начальник штаба в этот же день подписал приказ о моем откомандировании обратно в разведроту без объяснения причин. Этим он уберег меня от последствий, правильно поняв, что я всерьез готов наломать дров и искорежить жизнь себе и своим близким».

Что это было – приступ оскорбленного самолюбия члена элитного подразделения? Протест политического характера? Наверное, это была молодость и наивный протест в сочетании с интуитивной мудростью пока еще незашоренного ума двадцатилетнего сибирского паренька. А еще – чувство собственного достоинства воина-победителя, если говорить высоким слогом.

Папа сам говорил, что, когда они, 18-летние выпускники Барнаульской снайперской школы влились в ряды 211-й разведроты Темрюкской дивизии, старожилы роты были всего на год-два старше их. Самому старшему – только 23 года. Но даже год фронтового стажа, по словам отца, делал разницу между фронтовиками дистанцией огромных размеров. Те полтора фронтовых отцовских года вместили в себя столько событий, наполненных кровью, потом и скупыми мужскими слезами. Перед его глазами обнажились такие грани бытия, духовных взлетов и падений – просто бездна. И сам он был не просто созерцателем, стажером-попутчиком своих товарищей по оружию на их общей опасной тропе дивизионного разведчика, а полноправной боевой единицей разведгруппы.

Из звездных удач разведгрупп, в которых довелось поучаствовать ему отец вспоминал несколько. Захват первого «языка» близ украинского города Любар у села Корань. До этого около двух месяцев на данном участке фронта все попытки взять «языка» разведчиками из других подразделений армии оканчивались безуспешно. Отцу в рукопашной прикладом винтовки верзила немец так разбили лицо, что батины товарищи еще пару недель после этого сражения с вражеским дозором не могли смотреть на него без сочувственной улыбки.

Позднее при взятии Будапешта отцу с товарищами пришлось в конце ноября 1944 осваивать греблю на каноэ в студеных водах Дуная, чтобы четыре дня спустя ночью отправиться на остров Маргит. Там четверо разведчиков захватили в плен пятерых фашистов и карты обороны фашистов на противоположном берегу. Вернулись бойцы назад на трофейных лодка-плоскодонках. Благодаря полученным данным силами 211-й разведроты на вражеский берег без единого выстрела был переправлен штурмовой батальон. Вместе с его бойцами разведчики ворвались в фашистские траншеи и захватили плацдарм, на котором затем сутки сдерживали атаки врага.

Городские бои – самые кровопролитные и сложные. Освобождая Будапешт, пехотные подразделения не один раз обращались за помощью к разведчикам. Те организовывали наблюдения за тем или иным домом, оценивали обстановку, наносили данные на схемах окон здания и в нужный момент под прикрытием пехоты бросались под стены дома в мертвую зону, которая не простреливалась. Потом доставали из наволочек гранаты и начинали комнату за комнатой штурмовать объект. После зачистки первого этажа подтягивались и штурмовики пехотинцев. И работа продолжалась уже по остальным помещениям, этажам до самого чердака.

Папа рассказывал, что как-то спустились они вниз после одной из зачисток. Из подвала, услышав русскую речь, стали подниматься венгры. «Правда, смотрели на нас они настороженно: чего ждать от этих русских? – вспоминал отец. – Вдруг вместе с мужчинами и женщинами в обычной гражданской одежде мелькнула немецкая форма. Два солдатика рванули из подъезда во двор! Я кинулся к окну, готовясь «достать» их из автомата, но тут рука Коли Савенко опустила ствол моего ППШ: «Не надо, Владя! Совсем мальчишки еще, пусть живут. Подрастут – поумнеют»…

Мирная жизнь для моего отца в полном объеме началась только в 1950 году, когда он вернулся в Красноярск из Прикарпатья. Он, как только устроился на завод «Сибтяжмаш», сразу же окунулся вновь в спортивную жизнь, выступая за заводские команды по футболу, русскому хоккею и легкой атлетике. Потом окончил экстерном красноярский техникум физкультуры и был приглашен на работу в городской спорткомитет. Одновременно стал сотрудничать в качестве нештатного корреспондента с краевой газетой «Красноярский рабочий» и краевым радио.

Помню, как он после футбольного или хоккейного матча усаживался за стол, клал перед собой чистый лист бумаги, чтобы писать заметку или отчет. Затем, прежде чем начать писать, он порой очень долго смотрел отсутствующим взглядом на листок или в стену. Говорил, что для него было важным найти первую фразу, которая бы задала тон материалу. Шутил: «А фраза эта должна сама выпрыгнуть из головы, как лягушка из болота, и «квакнуть»! При слове «болото» папа обычно шлепал по своей «ленинской» лысине.

Темой, которая его постоянно волновала, оставалась Великая Отечественная война. На многих газетных вырезках пометки, сделанные рукой отца. Цена Победы – это выписки с цифрами числа жертв, унесенных войной из разных источников, цитаты из статей и мемуаров полководцев, историков той войны, которые также ложились записями в блокнот. Как и расписание встреч со школьниками, учащимися спортшкол в майские дни накануне празднования Дня Победы. Иногда по три мероприятия в день…

Не смотря на природный оптимизм и жизнелюбие, отца не отпускали до самых последних дней невеселые размышления о настоящем и будущем России. Он продолжал мучительно искать ответа, на вопрос, почему же советские люди, уезжая из страны, реализуют свой потенциал на чужбине с большим успехом, чем это происходит дома. Сам он видел причину в том, что у нас монополия на истину, и власть сменила другую – конкуренции здоровой как не было, так и не появилась. Сплошная имитация конкуренции, политики, экономики и управления.

– Одна надежда – на молодежь, – вздыхал старый разведчик, – может они что-нибудь придумают, и за страну перестанет быть стыдно.

ВАЛЕНТИН КУЗНЕЦОВ (ВНУК): «ПОРАЖАЛА ЩЕДРОСТЬ ЕГО ДУШИ»

– Во дворе рядом с домом в Северо-Западном районе, где жили дедушка Владя и баба Маша, была отличная хоккейная коробка, на которой мы с друзьями в каникулы играли в футбол или хоккей с мячом. Футбольные клубы, детская спортшкола «Рассвет» часто дарили деду мячи с автографами игроков, тренеров по окончании его выступлений перед спортсменами. Иногда дарили и клюшками с мячами для русского хоккея – это уже от хоккеистов и тренеров «Енисея». В 90-е годы в магазинах нормальный спортинвентарь купить не было возможности, да и с деньгами, насколько я помню, у всех были в то время большие проблемы. А дед Владя с помощью своей коллекции «трофеев» поддерживал, как мог, детский дворовый спорт. Сам с нами не играл, но часто после работы следил за нашими баталиями у бортика. Дедушка ценил, когда человек тянулся к спорту, и деду, уверен, до сих пор благодарны все мальчишки нашего двора. Его знала вся округа, и все относились к нему уважительно.

В День Победы, когда собирались за праздничным столом, заметил, что, несмотря на то, что деду было приятны поздравления, ему самому было тяжело говорить о войне. Не отпускала она его. Мальчишкой, рассматривая его ордена, медали, задавал свои вопросы, может быть даже и не особенно тактичные в силу возраста. Например, спрашивал, убивал ли он на войне кого-нибудь своими руками? Он рассказал, что в Венгрии ему в разведке поручили убрать ножом часового. Когда он упомянул об этом эпизоде, чувствовалось, что ему до сих пор об этом нелегко было говорить. В остальных случаях он на фронте, по его словам, использовал автомат или ручной пулемет, гранаты. Стрелял прицельно, но никогда не считал количество пораженных огнем фашистов: отбились – и хорошо.

Дедушка любил жизнь и жил так, как многим не дано. В определенной степени он был, я бы сказал, гедонистом. Но дедушка не жил ради удовольствия как такового – главное удовольствие он получал от самой жизни, от активного своего в ней участия

ДЕНИС КУЗНЕЦОВ (ВНУК): «ЕСТЬ У НАС СЕМЕЙНАЯ ПЕСНЯ, НАПИСАННАЯ НА 90-ЛЕТИЕ ДЕДА ВЛАДЛЕНА»

День Победы был главным нашим семейным праздником. Квартира деды Влади и бабы Маши всегда была в этот святой день местом встречи друзей и родных. Я это помню с самых малых лет. Накрывался большой стол во всю гостиную, за которым иногда собиралось более двадцати человек. Чтобы пробраться к деду поближе, я, когда был совсем маленьким, пролазил под столом между колен и усаживался всегда рядом с ним. А если места не хватало, то, к его удовольствию, прямо на колени. Тянуло меня к деду Владе, как магнитом. Я очень был к нему по-настоящему привязан. Для меня дедушка был всем – и воспитателем, и героем войны, и примером. В своей жизни всегда стараюсь соответствовать заданными дедом требованиями. И в жизни, и в спортивном плане тоже. Дед меня и на лыжах научил кататься, и в теннис большой играть, и на коньках кататься.

Рассказывал дедушка и о том, как учился у опытных разведчиков фронтовому уму-разуму. Мне довелось увидеть его учителей-однополчан, когда деда Владя вместе с бабой Машей взяли меня с собой на Украину, куда мы поехали по приглашению его друзей-разведчиков Федора Супруна и Лаврентия Степчука. Подробностей особых в памяти не сохранилось, но вот ощущения от радости встреч однополчан, от всей той светлой атмосферы радушного, хлебосольного приема остались навсегда.

Могу сказать, что дедушка сам по себе был этаким праздником. Например, просто светился от радости в те минуты, когда ему удавалась шутка, комплимент или даже танец, которые делали людей вокруг и его самого, пусть ненадолго, но чуть более довольными жизнью. Помню, его старшей сестре Валентине отчего-то взгрустнулось. Дед тут же уловил изменение настроения – заговорил, увел на танец… И до самого вечера баба Валя пребывала в хорошем настроении. Мне в такие минуты дед казался просто волшебником. Он сам был праздником в этой жизни, принося радость всем нам и, получая обратно новый стимул и жизненную силу.

А еще помню случай в Таиланде, где мы вместе с дедом и нашей семьей, с семьями наших друзей отдыхали. Сижу на берегу и вдруг слышу крики с моря. Увидел, что вокруг деда ныряет народ, будто ищет что-то на дне. Оказалось, что у деда «волной смыло» вставную челюсть. Подплыл к нему, спросил, где примерно тот купался? Сориентировался, нырнул, и тут же увидел дедушкину челюсть, лежавшую на дне. Выплыл наверх: «Что же вы полчаса деда мучили? Получай, дедуля назад свою беглянку!» Все были в шоке: как так – куча народа не могла отыскать челюсть, а Денис приплыл и тут же достал ее со дна, как из кармана! А дедушка был просто счастлив. Шутил: «Думал уже, что ни укусить никого, ни поцеловать больше не смогу!»…

Есть у нас семейная песня. Ее мы всей семьей спели на 90-летие деда Владлена. Она родилась спонтанно. Мотив нашелся сразу, ведь мы в День Победы ежегодно пели с ним военные песни, поэтому знали, что деду по сердцу была песня «Бери шинель, пошли домой». Особенно ее слова «А мы с тобой, брат, из пехоты…». Они воспринимались им с особым трепетом, ведь он сам рассказывал, что победа ковалась, в первую очередь, простыми бойцами. Текст на мелодию этой душевной песни я сочинил буквально за час, видно сердце само подсказывало мне нужные слова.

А мы с тобой, дед, Кузнецовы,

Как твой отец и твоя мать.

Мораль и честь – вот те основы,

Что род привык наш защищать!

Нам передали наши предки:

Будь веселей, открытым будь.

Минуты грусти станут редки,

С друзьями в жизни легче путь!

Эх, сколько лет ты жил «Динамо».

А букву «Д» и я носил,

Как будто «Дольче и Габбана»

На майке гордо «ромб» светил!

«А мы с тобой брат из пехоты»

В той песне главные слова,

Ведь кто прошел войну в те годы,

Тот гордо смотрит всем в глаза!

Ты ветеран – герой Победы!

Твой пот и кровь на орденах!

Наш главный праздник – День Победы!

И мы не знаем слово «страх»!


Вместе с сыном Германом мы всегда на 9 мая в День Победы участвуем в акции «Бессмертный полк» с портретом дедушки.

Текст и фото: семья КУЗНЕЦОВЫХ

тэги новости:День Победы